— Да, было непросто. Я оставил дом в двенадцать лет, так уж сложились обстоятельства… Я был вполне домашним ребенком, хотя трудно назвать меня изнеженным, на плантациях таких просто не выращивают. — Он усмехнулся, вспоминая детство. — А потом

Дети Ворона взялись за меня всерьез: владение разным оружием, общее развитие тела, математика, астрономия, ориентирование на местности и основы выживания в диких местах, верховая езда, охота, техники выслеживания, чтение людей, перевоплощение... Да много чего еще. Охотиться я уже немного умел, выслеживать меня учили надсмотрщики на плантации. Подражать людям… Этому я научился у младшей сестренки, она потрясающе талантливая и смешная. Была раньше, по крайней мере…

Когда Вороны узнали, что я начинающий травник и лекарь, они вообще были просто счастливы. Семь лет я учился, то там, то здесь. Официально обучение закончилось только полгода назад. Но я уже, конечно, не раз побывал в деле, как и другие. Иногда было так тяжело — хотелось просто лечь и сдохнуть. Хорошо, что я потрясающе упрям.

— С Воронами мне помогла мама, я ее попросил. И денег, и связей у нее достаточно. Она и сейчас очень мне помогает, обеспечивает всем необходимым.  Недавно прислала мне такое прекрасное письмо… Это ей я писал, то письмо, которое хотел передать домой. 

Когда я уходил, я чувствовал, что меня… ведет какой-то скрытый смысл. Звучит, наверное глупо. Это ощущение мне и помогало потом не сдаваться. Даже когда Вороны устроили мне испытание, якобы случайно забыв одного в пустыне. — Креонт покачал головой и засмеялся, вспоминая. — Я тогда испугался, что все, конец… Но все равно надеялся, что смысл выведет. Для Ворона звучит дико, я понимаю.

Иногда я дохожу и до более дикого — Невидимая Звезда, не упавшая, на небе, которая меня ведет куда-то. Видимые звезды помогают в навигации. А невидимые двигают тебя сами… Знаю, я псих.

— Ты права, — улыбнулся Креонт. — Просто в среде Воронов редко встретишь человека с фантазией. Недавно мой напарник, рыжий пират, очень славный парень, так соболезнующе смотрел на меня из-за моей болтовни, хотя я ему и десятую часть своих фантазий не высказал. Но тебя я больше не буду стеснятся. Эх, было бы среди Воронов побольше людей искусства, может, они придумали бы что-то такое… особенное.

— Не знаю, не знаю… Мы же пока слово особо не пробовали.Да даже не в этом дело, если честно. Мне бы, хотя бы, было с кем поговорить. И я, почему-то, очень верю в Творчество. Это похоже на… поиск древнего клада. Творчество словно бы помогает отыскивать древние клады, так мне это представляется. Может быть, где-то в словах стихов лежит тайна большей изобретательности для Воронов, вдохновения для правителей… лучшего самоконтроля для колдунов. Или картины могут исподволь делать людей лучше. Со стихами у меня получается не очень, н оменя очень увлекли ароматы, я сам их составляю. И я заметил, что ароматы очень влияют на настроение, так что часто их использую, чтобы взбодриться, успокоиться или сладко погрустить.

— О, с удовольствием! Это мой конек! Больше всего я люблю сушеные травы и цветы и их смеси. Обожаю смеси с цветками османтуса. У них странный фруктово-орехово-медвяный запах, очень умиротворяющий, подходит для светлой грусти. Можно добавить жасмина для мягкости и изысканности. Если добавить лимонника — запах будет скорее бодрящий.

— Интересная мысль. Признаюсь, так глубоко в этом направлении я не думал. Надо попробовать.

— Да, конечно… Об этом я слышал. Так составляют букеты со смыслом. С ароматами все немного сложнее, потому что для того, чтобы их прочесть, нужен чуткий нос, а он есть не у всех. Но ты подала мне мысль: составлю несколько ароматов-посланий и надушу ими помещение или какую-нибудь вещь или ткань, посмотрим, прочтешь или нет! — засмеялся Креонт.

— За это я и люблю этот город, за буйство, веселье… Правда, через некоторое время я начинаю от этого уставать и мне хочется забиться в норку, читать, мечтать… Хотя получается, как правило, вот как: успеваешь немног повеселиться, а потом приходит приказ собираться в дорогу, и читаешь и отдыхаешь ты уже в пути, если едешь не верхом, а в повозке или на корабле.

Едва успев положить вещи в каюту и попросив со смущенно улыбкой извинения у своей спутницы, Креонт постарался осмотреть все, куда мог сунуть свой нос без опасности быть выгнанным — заранее портить отношение с моряками ему совсем не хотелось. Особенно он присматривался к людям — выработанная годами привычка. Креонт старался выглядеть максимально беспечным и не бросаться в глаза.

Креонт решил найти Лоррин, а потом вместе с ней понаблюдать за отплытием с какого-нибудь места в сторонке, где они никому не будут мешать. Отплытие — это всегда так волнующе.

Он снова был облачен в золотой бурнус, опирался на резную палку-меч — и из щегольства, и ради безопасности, своей и Лоррин.

- Судя по всему, скоро отчалим. Хороший кораблик, даже такому профану, как я, это видно. Ого! Какая изящная вещица!

- Пошли! Такого я не пропущу! - Креонт и сам был сейчас похож на мальчишку. - Я всегда подолгу стою на палубе, когда куда-то плыву, пока ветер не выдует волнение. Удивительно, но с моря любая земля выглядит такой красивой и загадочной...

Креонт стоял, подставив лицо ветру, потом немного лукавлэо посмлтрел на Ллорин и процитировал нараспев:
-
Любовь моя, цвет зеленый.
Зеленого ветра всплески.
Далекий парусник в море,
Далекий конь в перелеске...

Ты знаешь этот стих Лоркка Велестрийского? Очень подходит к моменту.

Глядя вдаль, Креонт прочел поэму до коцау:

Ночами, по грудь в тумане,
она у перил сидела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Любовь моя, цвет зелёный.
Лишь месяц зеленый выйдет,
весь мир с неё глаз не сводит —
и только она не видит.
Любовь моя, цвет зелёный.
Уходят потёмки в воду,
серебряный иней звёздный
дорогу торит восходу.
Смоковница чистит ветер
наждачной своей листвою.
Гора одичалой кошкой
встаёт, ощетиня хвою.
Но кто придёт? И откуда?
Навеки всё опустело —
и снится горькое море
её зелёному телу.
— Земляк, я коня лихого
сменил бы на эту кровлю,
седло за зеркало б отдал
и нож — за край изголовья.
Земляк, я из дальней Кабры
иду, истекая кровью.
— Будь воля на то моя,
и речь была бы недолгой.
Да я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Земляк, на стальной кровати
с холодною простынёю
хочу умереть, как люди,
оплаканные роднёю.
Не видишь ты эту рану
от горла и до ключицы?
— Всё кровью пропахло, парень,
и кровью твоей сочится,
а грудь твоя в тёмных розах
и смертной полна истомой.
Но я-то уже не я,
и дом мой уже не дом мой.
— Так дай хотя бы подняться
к высоким этим перилам!
О, дайте, дайте подняться
к зелёным этим перилам!
К перилам лунного света
над гулом моря унылым...
И поднялись они оба
к этим перилам зелёным.
И след остался кровавый.
И был от слёз он солёным.
Фонарики тусклой жестью
блестели в рассветной рани.
И сотней стеклянных бубнов
был утренний сон изранен.
Любовь моя, цвет зелёный.
Зелёного ветра всплески.
И вот уже двое бродяг
стоят у перил железных.
Полынью, мятой и желчью
дохнуло с дальнего кряжа.
— Где же, земляк, она, — где же
горькая девушка наша?
Столько ночей дожидалась!
Столько ночей серебрило
тёмные косы, и тело,
и ледяные перила!
С поверхности водоёма,
качаясь, она глядела —
серебряный иней взгляда
и зелень волос и тела.
Баюкала зыбь смуглянку,
и льдинка луны блестела.
И ночь была задушевной,
как тихий двор голубиный,
когда патруль полупьяный
вбежал, мечи доставая...
Любовь моя, цвет зелёный.
Зелёного ветра всплески.
Далёкий парусник в море,
далёкий конь в перелеске.