И были еще песни, вспомила Мара. Песни, которые потянули ее за собой. И плеск воды. Как сейчас.
Я стараюсь записать то, что мне теперь кажется, может быть, досадной ошибкой, но не сном, вовсе не сном.
Наш путь остановил еще один голос.
— Еще кто-то? Стойте, дальше пути нет.
И я открыл глаза. Вокруг было темно, но каждый лист, каждая ветка сияли. Я не знаю, как можно описать ночной свет, темный свет. Должно быть, таков свет там, где мы видим ночное небо: темное для нас, но намного ближе к солнцу и звездам, чем мы.
Если что-то и было, то лишь между нами троими - и темной дрожью где-то, что невозможно описать как «далеко» или «рядом». В шаге от нас, но это расстояние не перейти. Заклинатели не умеют летать, а ничего видимого и осязаемого там не было различимо.
Дерево росло из кочки каменистой земли, развернутой вниз и вбок. Одинокий листок-хвоинка падал вниз, и я не мог различить низа. Возможно, на кончике зтой необьятной хвоинки я стоял. Или это был тот, чей голос я слышу?
— Я Кранц Турмалиновый. Тринадцать дней я добирался сюда из Цитадели, а Звезда все еще здесь, ждет меня? Любопытно.
Теперь я видел его, он выступил из темноты, будто красно-золотой факел. В одной руке лук, другой, чье запястье обтянуто кожаным наручем для стрельбы, он помахал мне.
— Любопытно, - еще раз прозвучал его голос, - а вторая из Вуали? Человек не дошел бы так далеко.
Мне казалось, что кровь моя стала черной, как этот свет, черной рекой, сжатой тисками русла. Единственное, что могло помочь мне и расплескать эту реку, лежало передо мной.
С другой стороны тьмы, моя рука сжимала чью-то руку, и я вспомнил: рука. Кто-то. Арника.
Дай мне руку, без голоса говорила тьма.
— Отпусти мою руку, - вскрикнула Арника, - неважно. У сердца Звезды все равны.
Есть только ты, без голоса сказала тьма, обращаясь к одному из нас. Стань моим голосом и я стану твоим сердцем.
— Все возьмемся за руки и кто-то один дотянется, а кто-то останется на твердой земле! - кажется, это сказала она?
— Сердце достанется только одному, - кажется, это он? И я подумал, а что станется с сердцами остальных.
Промолчал ли я, или это от меня натянулась тонкая бечевка, просвистело ветром у щеки, тонким свистом увлекло за собой воздух, сдвинулось, ударило в плечо вихрем? Бечева, привязанная к стреле, дугой изогнулась над лишенным внимания, отблескивающим, безголосым, совершенно реальным, и глухой звук указал, что выстрел достиг некой цели на другой стороне.
По этому мосту можно было бы перебраться к центру, к оку бури.
Но моя рука больше ни за что не держалась.
До сих пор я не могу вспомнить: она ли оттолкнула меня, бросила назад, сама рванувшись вперед? Дернуло ли ее вперед бечевой, идущей из ее плеча? Ее ли рука держала бечевку, чтобы раньше всех пройти по мосту туда, вперед?
В момент, когда чья-то рука достигла своей цели, буря пришла в движение.
Из водоворота в небе выступили шпили сияющего города.
Из темноты засияли огни города внизу.
Трудно было понять, движутся ли они друг к другу, или это моя рука тянулась к чужой руке и не дотягивалась.
Я стоял один на сломанном мосту.
Красная женщина стояла там, где мост был сломан. Заклинатели не могут летать, но она не летела, просто то, что для меня было пустотой и сбоем, изломом - для нее было твердью.
Женщина протянула ко мне руку, и на ладони выступило лицо того, чью книгу я читал на привале, тогда, когда еще было «когда». В блеске его зрачков я отчетливо разглядел лицо того, о ком он писал. Но был ли в его глазах я? Был ли я?
Тысячеликая красная женщина протягивала мне руку на сломанном мосту, я не дотянулся до нее и упал.
Когда я упал, перед моим лицом на земле была криво начерчена надпись
Nope
В моей руке была хвоинка. Нет, это карандаш, которым я записал все то, что я помню об этом столкновении.
Волна ушла, и ушел я, но невозможно кйти достаточно далеко.
Волна идет дальше, чем кажется.
Единственное спасение от ее руки - плмнить, что ты жив.
Но иногда это самое трудное
